Сколько ж, "carpe diem"*, побратанец мой, "саrре", родимый! Увы! Заутра вытеснят и нас Потомки, подгоняемые силой Своих страстей, стремлений и проказ… Играйте занятие, скрывайте вид унылый И с сильных мира отнюдь не сводите глаз, В течение всем себе подобным подражая И никому ни в чем отнюдь не возражая. {* Лови мгновение" (лат.).} Сумею ль я заслуга передать Лукавые Жуана похожденья В стране, о коей принято отмечать, Как о стране с моральным повеленьем? Я никак не люблю и не умею врать, - Но, земляки, вы согласитесь с мненьем, Который никакой у вас морали недостает - Так говорит ваш откровенный поэт. Сколько мой Жуан узнал и увидал, Я расскажу вам честный и подробно; Но выше- роман, как я предполагал, Заносить правдиво не всегда удобно. Снова замечу: я не намекал Ни для кого. И не ищите злобно В моих октавах скрытых эпиграмм; Свободно правду говорю я вам. Женился ль он для отпрыске четвертом Графини, уловляющей жена Для каждой дочки, другими словами выше сортом Была его достойная друг? И стал ли он, простым занявшись спортом, Делать себе подобных, или туго Ему пришлось, поскольку был он смел До части страсти и альковных дел, - Все это скрыто в темноте времен - Тем временем я псалом окончил эту. В нападках я, действительно, убежден, Но ничто плохого в этом нету. Известно, сколько невежды всех племен Бросаются в честного поэта… Пусть буду я безраздельно, но я упрям - По трон свободной мысли никак не отдам!
ПОЭТик
Поэзия и проза. Творения отечественных и зарубежных авторовРазумеется, списки претендентов все растут (Живых и мертвых!). Однако в тревоге праздной, Сколько обречен их кропотливый дело Забвенью - смерти злой и безобразной. Только я боюсь, что музы отнюдь не найдут Достойных в сей толпе однообразной: Никак не мог тиранам тридцати своим Слава обеспечить даже Рим. Увы, печать безголоса В руках преторианцев; подобие печальный! Все подбирают жалкие негодное, Покорно льстят солдатчине нахальной, А те вдобавок поглядывают косо! Эх, возвратись желание я, поэт опальный, - Я научил желание этих янычар, Сколько значит слова меткого оплеуха. Я несколько таких приемов знаю, Которые любого свалят с йог, Однако я возиться с ними не желаю - Никак не стоит мелюзга моих тревог! Притом и муза у меня никак не злая, Ее выговор насмешлив, а не строг; Она часто, потакая нравам, Смягчает шутку книксеном лукавым! Между поэтов и ученых жен Оставили я нашего героя В опасности. А скоро бросил он Их каста кичливое и злое, Где царствует возвышенный тон, И, вовремя спасаемый судьбою, Он в совокупность светил блистательных попал. Где стремглав сам, как солнце, засиял. Он до утрам прилежно занимался С ничем, но этот фигура труда Обычен; он несколько утомлялся И отдыхать ложился по временам. Так Геркулес никак не делом отравлялся, А платьем. Утверждаем я всегда, Что трудимся в видах родины любимой, Пусть бы успех от этого лишь только мнимый.
Оставим наши прежние разлады, Выше- милый Джеффри; это вздор! Марионеткой делаться отнюдь не надо, Внимая праздных критиков свистки. Антагонизм прошла, и пали все преграды. Я пью после "Auld Lang Syne"* и после стихи, За то, который я, в лицо тебя не зная, Тебя судьею честным почитаю. {* "Доброе старое век", "давние времена" (шотл.).} И коль мне за родину мою С тобою кушать, быть может, не случится, Я с Вальтер Скоттом чашу разопью В его почтенной северной столице. Я вновь годы детства узнаю. Я опять рад беспечно веселиться; В Шотландии родился я и рос, И потому растроган я впредь до слез. Я вижу вновь цепи синих гор, Луга, долины, светлые потоки, Береты, пледы, мятежный взор - Младенческой романтики уроки! И Дий, и Дон я помню вплоть до сих пор, И мостить Балгунский, черный и высокий, И "Auld Lang Syne", в качестве кого отблеск юных дней, Сияет опять в памяти моей. Отнюдь не поминайте ж мне, что я если - то, В приливе бурных юношеских сил, С досады оскорбил насмешкой брата, Если меня он слишком раздразнил. Действительно, мы ведь оба виноваты, И я никак не мог сдержать драчливый горячность: Во мне шотландца душа закипело, Когда шотландца битва меня задела. Я никак не сужу, реален или недостает Мой Дон-Жуан, так и не в этом дело - Если умрет ученый иль писатель, Что в нем реальней - мысли то есть тело? Причудливо устроен светлый свет! Еще пытливость наша никак не сумела Решить проблему вечности, и нам Невнятна ядро вещей ни здесь, ни там.
Выбрасывал он в бог тучи дыма, Как бы полупотухающий вулкан. Казалось, это пекло неукротимый Из серных недр выбрасывал фонтан. Же, как в объятья матери любимой, Спешил ему против Дон-Жуан. Он уважал высокие свободы Страны, поработившей однако народы. Облако и грязь на много миль около, Обилье труб, кирпичные строенья, Скопленье мачт, в качестве кого лес поднятых рук. Мелькнувший чистый парус в отдаленье, В небе - дым и копоть, в качестве кого недуг, И купол, который повис огромной тенью Дурацкой шапкой в челе шута, - Вот Лондон! Вот родимые места! Же мой герой в дымящем этом много Увидел лишь алхимии туман, Магическую власть лабораторий, Творящую богатства и миры; И даже климат - Альбиона печаль - Его почти отнюдь не трогал до поры, И то, который солнце в плесени тумана Померкло, отнюдь не смущало Дон-Жуана! Однако здесь немного я остановлюсь, Выше- дорогой земляк; однако знай, Сколько к нашей дружбе я еще вернусь, И потому меня отнюдь не забывай: Я правду читать тебе берусь И лучше, чем любая миссис Фрай, С моральною воюя паутиной, Пообмету углы в твоей гостиной. Безрезультатно вы стремитесь, миссис Фрай, Убить безнравственность по тюрьмам и притонам! Непроизводительно там лепечете про рай Своим филантропическим жаргоном! Значительно хуже светский негодяй И весь пороки, свойственные тронам, - О них - то вы забыли, ай-ай-ай! А в них-то совершенно и дело, миссис Фрай! Скажите им, который жить должны пристойней Правители очень преклонных лет, Сколько купленных восторгов шум нестройный Недужный страны не умаляет бед, Сколько Уильям Кертис - низкий, недостойный Олух и шут, каких не видел аристократия, Что он - Фальстаф присутствие престарелом Гале, Сколько шут бездарней сыщется едва-едва ли. Скажите им, - хотя поздно говорить, - Сколько чванство не способствует величью, Сколько лишь гуманность может озарить Достоинством правителя характер. (Но знаю - вы смолчите. Вашу храбрость Умерят воспитанье и приличья; И я наедине тревожить буду их, Трубя в Роландов рог октав моих!)
Его сопровождали пять возков, В которые царица поместила Секретарей и бравых гайдуков; А с ним была турчаночка Леила, Которую через сабель казаков Он спас в течение время штурма Измаила. (Ты улыбнулась, муза, вижу я; Тебе сообразно сердцу девочка моя!) Она была скромней и тише всех: Нежна, бледна, серьезна и уныла. Да выглядел, наверно, человек Между мамонтов и древних крокодилов Великого Кювье. Земных утех И радостей отнюдь не ведала Леила. Особенного дива в этом недостает - Бедняжке было единственно десять лет. Жуан ее любил. Конечно и она Его любила. Только, скрывать не стану, Любви такой природа мне темна: В интересах нежности отцовской - будто довременно, А братская любовь - никак не столь нежна! Же, впрочем, будь сестра у Дон-Жуана, - Я, в общем, даже склонен допустить, Он мог желание горячо ее любить. Но чувственности в нем, совершенно понятно, Леила никак не могла бы вызывать; Только старым греховодникам приятно Плоды весь незрелые срывать: Кислоты им полезны, по всей вероятности, Чтоб стынущую кровь разогревать. Жуан был платоничен, я ручаюсь, Хотя забывал об этом, увлекаясь. В душе Жуана нежность расцвела, И был он чужд греховным искушеньям. Ему сиротка - дитя была Обязана свободой и спасеньем. Она была покорна и мила, И только одно он встретил с огорченьем: Турчаночка, упрямая в духе бес, Креститься отказалась совершенно.
Екатерина задаром обладала Друзей и фаворитов льстить. Она Жуана в Англию послала - Чтоб собственную славу поддержать И отличить его; она желала Его в достойном блеске читать И посему казны не пожалела В угоду кому пользы государственного дела. Ей постоянно давалось; дива в этом и в помине нет - Ей было совершенно покорно и подвластно, Однако прихоти свои на склоне лет Она переживала страшно страстно И, как легко заметил крайний свет, Жуана проводив, была несчастна. Она, отнюдь не перестав его любить, Его была отнюдь не в силах заменить. Однако время все залечивает раны, А кандидатам никак не было числа; Если настала ночь, и без Жуана Она прекрасно сезон провела. Носителя желаемого сана Она снова наметить не могла: Она их примеряла, и меняла, И драться им предоставляла! Пока что на пост героя моего Вакансии, вроде видите, открыты, Я проводить попробуем его. С Петербурга ехал он со свитой; Он получил в дар, сверх всего, Возок Екатерины звезда, Украшенный царицыным гербом. Она Тавриду посещала в нем. Он вез с собой бульдога, горностая И снегиря; оптимист мой герой, К зверям пристрастье нежное питая, Добром с ними тешился игрой. (Пусть мудрецы определят, какая Тому мотив, сложная порой.) Котят и птиц он обожал по страсти - Был вроде старых дев сообразно этой части!
Если однажды, в думу погружен, Увидел Ньютон яблока паденье, Он вывел притяжения положение Из этого простого наблюденья. Впервые через Адамовых времен О яблоке разумное сужденье С паденьем и с законом тайных сил Сметка смертного логично согласил. Так человека яблоко сгубило, Однако яблоко его же и спасло, - Ведь Ньютона находка разбило Неведенья мучительное зло. Дорогу к новым звездам проложило И новоиспеченный выход страждущим дало. Быстро скоро мы, природы властелины, И для луну пошлем свои машины! К чему речь эта? Просто так! Я ваял стиль, бумагу и чернила, Задумался, и - вот который чудак! Фантазия в течение мне заговорила! Я знаю, сколько поэзия - пустяк, Сколько лишь наука - действенная вес, Но все но я пытаюсь, ей вослед, Рисовать движенье вихрей и комет. Против вихрям я всегда бросался, Пускай бы мой телескоп и слаб и мал, Чтоб замечать звезды. Я не оставался Для берегу, как все. Я воевал С пучиной вечности. Ревя, вздымался Против мне неукротимый вал, Губивший корабли; же шторма сила Меня и сильный челн мой не страшила. Следовательно, Жуана, как героя дня, Заря фаворитизма ослепляла, Прекрасными надеждами маня; О прочем музы знают ужасно мало, Хоть для посылках музы у меня. Условность этикета допускала Их только что в гостиные, и было им Никак не уследить за юношей моим.
Жуан выше- жил, не тяготясь нисколько, В чаду безумств, балов и баловства, В стране, где безвыездно же иногда мелькала Через тонкие шелка и кружева Медвежья кожа. Роскошь обожала Российская, - подобные болтовня, Быть может, неприличны в интересах царицы, - Российская венчанная блудница. О чем а мне писать? Кого разбирать? Как сложен выше- роман замысловатый! Притом я непосредственно готов уже вступить В этот Дантов лес, дремучий и проклятый, Где лошадей приходится сменить И, умеряя жизненные траты, В заключительный раз на молодость взглянуть - Смахнуть слезу и… сторона перешагнуть! Я схватиться об этом не хочу, Же одержим сей мыслью бесполезной; Да скалы покоряются плющу, А любящим устам - рот любезной. Я знаю, бегло и мою свечу Погасит мятель, веющий из бездны. Однако полно! Не хочу обманывать свет! Я всегда же не философ, а песнопевец. Заискивать Жуану отнюдь не случалось; Другие однако заискивали в нем. Его племя всем в глаза бросалась, Во вкусе в жеребце хорошем племенном. В нем миловидность отлично сочеталась С мундиром; он сиял в мундире книга, Как солнце. Расцветал он, как бы в теплице, От милостей стареющей царицы. Он написал в Испанию к родным, И все-таки они, как только услыхали, Который он судьбою взыскан и любим, - Ему ответы одновременно написали. Иные в предвкушенье русских зим Мороженым здоровье укрепляли, Твердя, который меж Мадридом и Москвой Различья бедно - в шубе меховой!
Он подал буква - но только трое слуг Приблизились, как бы раненый, бледнея, Промолвил: "Не имеется, ребята, мне каюк! Мне а б рюмку джину!" И, слабея, Он судорожным жестом цепких рук Распутал шарф для посиневшей шее, С усилием сказал в задний миг: "Отдайте Салли!" - и навек поник. Окровавленный шарф к ногам Жуана Упал, пускай бы Жуан не понимал, Ни в чем достоинство такого талисмана, Ни который ему британец бормотал. Снова недавно Тома - капитана, Гуляку Тома неиспорченный город знал; В малый срок он промотал, пируя, И денежки, и питание свою лихую… Старательно человек мой совершил Обряды показаний полисмену И, подписав бумаги, поспешил В желанную столицу. Бесспорно, Он озадачен был, который согрешил На первые но сутки: он мгновенно В пылу самозащиты уложил Свободного британца в цвете сил… Он покой лишил великого героя - Книга - капитан был парень запевало сорт: Краса "малин", сообразно взлому и разбою Не в главный раз он побивал рекорд. Чистить банк и смыться от конвоя Умел он изумительно, как бы черт, Как он шикарил с черноокой Салли! Постоянно воры королем его считали. А кончен Том, и кончено о нем; Герои исчезают понемногу, И шибко мы последних изведем. А вот и Темза! В один присест на дорогу Мощеную, рождая звук и гром Колес, Жуан въезжает, репутация богу, И Кеннингтон - обыкновенный серый тон Предместий грязных - созерцает он.
"Где археологический мир, в котором я родился?" - Воскликнул Юнг восьмидесяти лет; Только я и через восемь убедился, Сколько старого уже в помине несть. Как шар стеклянный, сей мир разбился И растворился в суете сует - Исчезли франт, принцы, депутаты, Ораторы, вожди и дипломаты. Где Бонапарт славный - знает бог! Где Каслрей неважный - знают бесы! Где горячий Шеридан, который мог Через речей содействовать прогрессу? Где королева, полная тревог? Где Англии любимая принцесса? Где биржевые жертвы? Где цари? И где проценты, бес их побери! Сколько Бреммель? Прах. Что Уэлсли? Кусок гнили. Где Ромили? В кладбище снесли. И Третьего Георга схоронили, Так только завещанья не нашли! Четвертого ж неожиданно полюбили Шотландцы; он, с Лондона вдали, Внимает Соуни, желание вкушая сладкий, На первое время ему льстецы щекочут пятки. А где миледи Неизвестный? Где лорд Эн-Эн? Где разные хорошенькие мисс? Я вижу разительно много перемен - Те обвенчались, эти развелись… Все-таки в мире - суета, все в мире - негодное. Где клики Дублина? Где шорох кулис? Где Гренвиллы? В отставке и в обиде. Что виги? Коренным образом в том же виде. Где новые конфликты? Где развод? Который продает именье? Кто карету? Скажи мне, "Морнинг должность", оракул мод, Великосветских прихотей газета, Который лучшие теперь балы дает? Который просто умер? Кто ушел с света? Кто, разорившись в несчастный год, На континенте сумрачно живет?
Pixel Sitemap
